В 1986 году в Большом зале Московской консерватории состоялся «концерт столетия» великого пианист Владимира Горовица. Желающих услышать его игру было столько, что улицу Большая Никитская патрулировала конная милиция. «Увидев в юности эти архивные кинокадры, я по-настоящему осознал, насколько исполнительское искусство может быть ярким и драйвовым. Это произвело такое сильное впечатление, что не оставило мне выбора», - говорит 34-летний Наиль Мавлюдов.
Сегодня он успешный концертирующий пианист. Выпускник блистательного класса Сергея Доренского Московской консерватории, воспитанниками которого были Денис Мацуев, Екатерина Мечетина, Николай Луганский и многие другие легендарные пианисты. В арсенале Малюдова лауреатство во многих престижных международных конкурсах - в Канту (Италия), Shigeru Kawai в Токио (Япония), в Ланьи-Сюр-Марн (Франция), Делии Стейнберг в Мадриде (Испания) и других. Недавно с аншлагами прошли его сольные концерты в Большом концертном зале имени С. Сайдашева в Казани и в Московской филармонии. В интервью «Татарскому миру» Наиль рассказал о детстве в Саратове, учителях, ярких знакомствах и концертах.
- Наиль, начну с вопроса о том, откуда ваши корни, из какой вы семьи?
- Насколько я успел изучить свой род, я татарин со всех сторон… Родился в Саратове. Родителей, к сожалению, уже нет в живых. Маму звали Найля, она занималась домом и семьей. Папа - Алимжан Каюмович – был довольно известным в Саратове юристом, заведующим кафедрой Академии права, специалистом по криминалистике.
- Получается, семья не музыкальная? Как же вы увлеклись музыкой?
- Да, музыкант в семье я единственный. Даже не знаю, откуда это пошло. Мама мне рассказывала, что беременной ходила в консерваторию. У нас в Саратове вообще прекрасная консерватория, пожалуй, третья в России после Москвы и Петербурга. Очень красивое здание в неоготическом стиле. Когда я был совсем маленьким, мы с мамой часто гуляли в парке, где была музыкальная школа, почему-то я показывал в сторону доносящихся оттуда звуков пальцем и говорил: «Хочу туда». Был так настойчив, что она все-таки привела меня в музыкалку. Нам сказали приходить на следующий год, потому что я еще очень маленький. Потом я целый год мучил маму вопросами, когда же наступит этот «следующий год». И, наконец, в пять лет меня взяли на подготовительное отделение.
- Вы целенаправленно еще в детстве хотели играть на фортепиано?
- Нет. Педагоги в музыкалке посмотрели мои данные, руки и сказали почему-то, что подойдет «фо-но», а скрипка – нет. Так я и начал учиться игре на фортепиано. У меня была очень хорошая учительница с музыкальным именем - Лира Евгеньевна Андреева. В прошлом году я играл в зале Саратовской консерватории Концерт Чайковского. Несмотря на очень почтенный возраст, она пришла, и мы тепло пообщались.
- Затем в достаточно юном возрасте вы поступили в Центральную музыкальную школу в Москве. Как вы пережили разлуку с семьей и жизнь в интернате?
- На тот момент ничего кроме положительный эмоций переезд в Москву у меня не вызвал. Представляете, в 14 лет парень съехал от мамы?! Чувствуешь свободу нового уровня. При этом мы как-то умудрялись заниматься очень много. На спор с товарищами иногда играли по 8-9 часов подряд – кто кого пересидит. В этом возрасте я начал понимать, что такое конкуренция. Когда за стенкой парень из Омска играет все рапсодии Листа, думаешь: блин, я тоже так хочу. Срабатывает юношеский азарт. С другой стороны, мама рассказывала, что ей поначалу жить в разлуке со мной было непросто, хотя я приезжал в родной Саратов на каникулы. Думаю, она в какой-то степени совершила подвиг, отпустив меня из дома. В юности она занималась плаванием, выступала в составе сборной юношеской команды СССР. И в свое время, когда ей было 14 лет, родители не отпустили ее в спортивную школу в Петербурге. Наверное, она не хотела допускать ту же ошибку, не хотела меня лишать возможности учиться в Москве. Хотя по-матерински это решение далось ей тяжело.
- Затем вы поступили в московскую консерваторию в класс Сергея Доренского, к которому стояла очередь из кандидатов в ученики — его класс был богат лауреатами…
- К счастью, с педагогами мне везло. В ЦМШ учился в классе у Мананы Канделаки, она, собственно, и привела меня к Сергею Леонидовичу на консультацию и стало понятно, что поступать я буду к нему. Класс Доренского всегда стоял особняком в консерватории. У него были замечательные ассистенты. Я, например, занимался с Николаем Луганским, Андреем Писаревым, Павлом Нерсесьяном. Все величины исполнительского искусства. С профессором у меня тоже сложились очень теплые отношения. Все пять лет учебы был даже старостой класса, отвечал за расписание и вел журнал. Хотя со стороны Сергей Леонидович мог казаться очень жёстким и серьезным дяденькой, в консерватории его побаивались, для нас, студентов, он был таким музыкальным добрым дедушкой.
- То есть стиль преподавания не был авторитарным?
- Абсолютно нет. Сергей Леонидович очень правильно делал. Все-таки молодого человека, когда ему от 18 до 23 лет, очень легко зажать, передавить авторитетом, заставить его играть так, как не соответствует его нутру и природным данным. Сергей Леонидович был очень пластичным, гибким и никогда не пережимал учеников. Вообще класс у нас был очень дружный и семейный. Мы постоянно собирались у него в знаменитом «композиторском доме» в Брюсовом переулке на застолья и чаепития. Он рассказывал бесчисленное количество историй про свою жизнь и выдающихся музыкантов. Помню, когда пришел к нему в первый раз, меня поразила одна вещь. В его кабинете среди огромного количества афиш и фотографий со знаменитостями, в том числе с Владимиром Путиным, висела фотография с футболистом Пеле, а внизу подпись «for my friend Sergey Dorenskiy”. Я подумал - вот это мощно! Вот это я попал!
- Все-таки, в чем секрет педагогического таланта Сергея Доренского? Как из его класса вышло столько пианистов с мировой славой?
- Я думаю, секрет в любви - к музыке, к детям, к классу. Он учил, скорее, не тому, как играть, а как жить в принципе.
- После окончания аспирантуры вы приняли решение ехать учиться в Зальцбург в университет Моцартеум. Посчитали, что российского образования не достаточно или решили делать карьеру на Западе?
- Это распространённая практика. Многие музыканты, получив образование в России, продолжают учиться в Европе или США. Зависит не от места, а скорее от профессора, которого выбираешь. С профессором Жаком Рувье, у которого я учился в Зальцбурге, мы познакомились на мастер-классах в Польше. Стало понятно, что это очень интересный музыкант и мне было бы интересно поучиться у него.
- Чем отличается подход к учебе в Зальцбурге и в России?
- Там совсем другой взгляд на исполнительское искусство, и оно в принципе отличается от русской или советской школы. Если коротко, русская фортепианная школа ориентирована на общую драматургию произведения – выстроить его комплексно. Европейская школа очень трепетно относится к микродеталям, штрихам, звучанию на небольших отрезках, больше внимания к тексту. Очень интересно потом взглянуть на произведение и с нашей, и с европейской точки зрения.
- Наиль, почему по окончании учебы в Австрии наверняка была возможность остаться работать в Европе?
- Возможности остаться были, и неплохо там все складывалось, но случилась СВО. Я не мог принять обстановку, которая складывалась в Австрии и вообще в Европе на тот момент. И в то время, когда многие мои коллеги собирали вещи, чтобы уехать из России (кто в Берлин, кто в США или куда-то там еще), я взял чемодан и вернулся в Москву. Понял, что в такие моменты лучше быть дома с семьёй и с друзьями. Ну, в конце концов, в России могилы моих родителей, все, что меня сформировало, мои школьные друзья, моя история, и образ мысли дома гораздо ближе, чем европейский. Такие моменты, как СВО, для многих людей, наверное, становятся определяющими. Стало понятно, что я человек, глубоко укорененный и привязанный к своей стране.
- Вы неоднократно бывали с концертами в Донецке. Как вы там оказались?
- Когда началась СВО мы скооперировались с инициативной группой, собрали гуманитарную помощь и повезли в Донецкую республику. Первый концерт случился в 2024 году. С моим другом музыкантом Димой Бородиным мы поехали открывать симфонический сезон в Донецкой филармонии. Дима скрипач оркестра музыка MusicAeterna Теодора Курентзиса, и мы не раз играли вместе как камерный ансамбль. Сейчас он заканчивает консерваторию по классу дирижирования. Вместе с Донецким симфоническим оркестром им. С. Прокофьева под началом Дмитрия Бородина мы исполнили симфонические Миниатюры Лядова и симфонические увертюры Чайковского. Сольно я исполнил «Рапсодию на тему Паганини» Рахманинова.
- Как вас встречала донецкая публика?
- Учитывая, что это был вообще полноформатное открытие филармонии после долгого перерыва, публика пришла в восторг, успех был нереальный. И вообще там живут очень темпераментные, теплые и открытые люди. Мы ездили туда еще раз с концертом, и снова был полный аншлаг.
- Как вы относитесь к отмене русской (российской) культуры на Западе? Стоит ли изолироваться от западной культуры в ответ?
- Посмотрите, буквально полгода назад Валерий Гергиев провел фестиваль опер Рихарда Вагнера в Большом театре. У нас играют американских, немецких, французских, польских композиторов… Никаких ограничений для гастролей зарубежных музыкантов или их участия в конкурсах, например, Конкурсе имени Чайковского, нет. Только рады их приезду. В тоже время больно наблюдать, какие ограничения накладывают на русских музыкантов. Например, на конкурсе имени Шопена в Варшаве наших пианистов, прошедших туда отбор, заставляли подписывать целый манифест с осуждением политики России. В противном случае, не допускали к дальнейшему участию. И некоторые музыканты действительно подписывали эту бумаги, рассчитывая на призрачную возможность даже не победы, а участия в турах. И ожидаемо, их скидывали с первого или второго этапов конкурса. Я считаю, что искусство не про кэнселлинг, не про отмену, а про созидание и коннект.
- За вашу карьеру вы довольно много участвовали в конкурсах? Почему пианисту это так важно?
- Я все-таки считаю, что конкурс не самоцель в жизни музыканта. Тем не менее, на определенном этапе карьеры конкурс дает возможность пианисту заявить о себе. Это может помочь в организации серии концертов в той стране, где проводился конкурс. Из внутреннего ощущения могу сказать, что конкурс на определенном этапе интересен тем, что мобилизует все твои силы, как исполнителя. Конкурсная подготовка – это нечто среднее между спортом и репетициями выступления в Большом зале Московской консерватории, что позволяет выйти на пик пианистической формы.
- Вас очень много связывает с Японией. Не так давно на престижном Международном конкурсе в Такамацу вы стали лауреатом…
- В Японии я был 20 раз. Это не только конкурсы – мастер-классы и концерты. Первый раз я поехал, когда был еще студентом. В Японии тогда проходили Дни русской культуры, и у меня было выступление с Камерным хором Московской консерватории. Именно тогда я познакомился со своей будущей женой Анной. Она дирижер-хоровик, ассистент в классе профессора Льва Конторовича в Московской консерватории. Позже, когда я поехал в Японию уже с сольными концертами, сделал Ане там предложение. Так что Япония для нашей семьи особая страна.
- Вы можете объяснить, почему японцы так любят академическую музыку и в особенности российских музыкантов?
- Японцы вообще любят музыкальное искусство в целом, они меломаны страшные. У них до сих пор в ходу не подписки в стриминговых сервисах, а магазины с дисками и винилом. Это не магазинчики в подвалах, а огромные маркеты. Они очень любят аналоговые носители. И еще почти в каждом небольшом городе, а я объездил много городов от Ниигаты до Фукусимы, есть прекрасный большой концертный зал, где стоит очень хороший инструмент. Сейчас бум на классику в Японии немного спадает и увлечение академической музыкой потихоньку переходит в Южную Корею и Китай. Там тоже очень любят русских музыкантов. Мой однокурсник Дмитрий Шишкин, например, пользуется в Восточной Азии большим успехом.
- Наиль, можете выделить или назвать какие-то черты, которые присущи только вашему исполнению? Знатоки, к примеру, на слух могут отличить исполнение Гилельса от Рихтера одного и того же произведения. Есть у вас свои фишки?
- Для каждого музыканта мечта, наверное, иметь какую-то свою фишку, чтобы это шло от натуры. Счастлив и успешен тот музыкант, кто её нашёл. О себе мне говорить сложно. Главным считаю просто не обманывать себя. Когда берусь за какое-то произведение, я его искренне люблю и вкладываюсь на полную катушку. Я человек очень въедливый и, если позволяет время, репетирую долго. А что из этого в итоге выйдет, будет оценивать зритель или слушатель.
- Скажите, музыка, которую вы сейчас слушаете и которую играете в концертах, - они часто совпадают?
- Вообще, чем старше становишься, тем меньше слушаешь пианистов. Сейчас у меня период симфонической музыки. Недавно переслушал все записи симфоний и увертюр Чайковского в исполнении Бернстайна. Это абсолютно ни на что непохоже. Вообще иметь профессиональные уши – большая проблема. Сложно получать удовольствие от музыки. Начинаешь анализировать: вот здесь сделал бы иначе, сыграл бы лучше, - мозг постоянно работает.
- Сотрудничаете ли вы регулярно с кем-то из российских дирижеров? Кого можете отметить и с кем мечтаете сыграть?
- В Красноярске посчастливилось выступать с академическим симфоническим оркестром под управлением Владимира Ланде, мы играли Концерт Грига. Это очень высокого уровня музыкальный коллектив. Большим открытием для меня стал Государственный симфонический оркестр Татарстана под управлением Александра Сладковского. Слушал оба концерта Шостаковича в исполнении этого коллектива. Это даже не столичный, - мировой уровень. Его можно поставить в один ряд с Бостонским или Кливлендским филармоническими оркестрами. Горжусь, что в Татарстане есть такой коллектив с таким маэстро. Браво! Блистательный дирижер Московского Государственного Академического Симфонического оркестра Иван Никифорчин. У меня осталось прекрасное впечатление от работы с ним. Он очень яркий, молодой, подвижный музыкант, заряженный в хорошем смысле. Недавно познакомился и выступал с художественным руководителем и дирижером Губернаторского симфонического оркестра Санкт-Петербурга Антоном Лубченко. Нравится Федор Безносиков – мой товарищ, мы с ним еще не играли, но это будет наверняка интересный опыт. Сейчас много прекрасных дирижеров.
- И в конце нашего интервью хотелось бы все же закрыть «татарский вопрос»…
- Ну вы же понимаете, что его сотнями лет пытаются закрыть и ни у кого не получается (смеётся, - прим. ред)
- Это точно! И все же, насколько вы погружены в татарскую культуру и знаете ли язык?
- На бытовом уровне татарский язык знаю. Понимаю на слух практически все, даже турецкие сериалы, которые смотрит иногда моя жена, частично мне понятны без перевода. Говорить, увы, не могу, слишком рано оторвался от языковой среды.
- А с академической татарской музыкой знакомы?
- Знаю произведения Салиха Сайдашева, и в большей степени музыкальное наследие Софии Губайдуллиной. У нее есть изумительная Чакона для фортепиано и, думаю, в будущем включить ее в свою программу.
- Если продолжить фразу: «Горжусь, что за последний год у меня получилось…»
- За последний год у меня получилось открыть для себя несколько новых регионов, в которых не был. Я этому очень рад. У меня получилось выучить несколько фортепианных концертов, которые никогда не играл. Я обрел новые знакомства, которыми дорожу и, надеюсь, это будет очень долгая история. Научился больше ценить людей вокруг. Это может быть звучит банально, но очень важно.
- Найти своих и успокоиться?
- Нет, успокоиться – это плохо. Наверное, найти своих и не успокоится… Лучше так!
Беседовала Лейсан Ситдикова
Сегодня он успешный концертирующий пианист. Выпускник блистательного класса Сергея Доренского Московской консерватории, воспитанниками которого были Денис Мацуев, Екатерина Мечетина, Николай Луганский и многие другие легендарные пианисты. В арсенале Малюдова лауреатство во многих престижных международных конкурсах - в Канту (Италия), Shigeru Kawai в Токио (Япония), в Ланьи-Сюр-Марн (Франция), Делии Стейнберг в Мадриде (Испания) и других. Недавно с аншлагами прошли его сольные концерты в Большом концертном зале имени С. Сайдашева в Казани и в Московской филармонии. В интервью «Татарскому миру» Наиль рассказал о детстве в Саратове, учителях, ярких знакомствах и концертах.
- Наиль, начну с вопроса о том, откуда ваши корни, из какой вы семьи?
- Насколько я успел изучить свой род, я татарин со всех сторон… Родился в Саратове. Родителей, к сожалению, уже нет в живых. Маму звали Найля, она занималась домом и семьей. Папа - Алимжан Каюмович – был довольно известным в Саратове юристом, заведующим кафедрой Академии права, специалистом по криминалистике.
- Получается, семья не музыкальная? Как же вы увлеклись музыкой?
- Да, музыкант в семье я единственный. Даже не знаю, откуда это пошло. Мама мне рассказывала, что беременной ходила в консерваторию. У нас в Саратове вообще прекрасная консерватория, пожалуй, третья в России после Москвы и Петербурга. Очень красивое здание в неоготическом стиле. Когда я был совсем маленьким, мы с мамой часто гуляли в парке, где была музыкальная школа, почему-то я показывал в сторону доносящихся оттуда звуков пальцем и говорил: «Хочу туда». Был так настойчив, что она все-таки привела меня в музыкалку. Нам сказали приходить на следующий год, потому что я еще очень маленький. Потом я целый год мучил маму вопросами, когда же наступит этот «следующий год». И, наконец, в пять лет меня взяли на подготовительное отделение.
- Вы целенаправленно еще в детстве хотели играть на фортепиано?
- Нет. Педагоги в музыкалке посмотрели мои данные, руки и сказали почему-то, что подойдет «фо-но», а скрипка – нет. Так я и начал учиться игре на фортепиано. У меня была очень хорошая учительница с музыкальным именем - Лира Евгеньевна Андреева. В прошлом году я играл в зале Саратовской консерватории Концерт Чайковского. Несмотря на очень почтенный возраст, она пришла, и мы тепло пообщались.
- Затем в достаточно юном возрасте вы поступили в Центральную музыкальную школу в Москве. Как вы пережили разлуку с семьей и жизнь в интернате?
- На тот момент ничего кроме положительный эмоций переезд в Москву у меня не вызвал. Представляете, в 14 лет парень съехал от мамы?! Чувствуешь свободу нового уровня. При этом мы как-то умудрялись заниматься очень много. На спор с товарищами иногда играли по 8-9 часов подряд – кто кого пересидит. В этом возрасте я начал понимать, что такое конкуренция. Когда за стенкой парень из Омска играет все рапсодии Листа, думаешь: блин, я тоже так хочу. Срабатывает юношеский азарт. С другой стороны, мама рассказывала, что ей поначалу жить в разлуке со мной было непросто, хотя я приезжал в родной Саратов на каникулы. Думаю, она в какой-то степени совершила подвиг, отпустив меня из дома. В юности она занималась плаванием, выступала в составе сборной юношеской команды СССР. И в свое время, когда ей было 14 лет, родители не отпустили ее в спортивную школу в Петербурге. Наверное, она не хотела допускать ту же ошибку, не хотела меня лишать возможности учиться в Москве. Хотя по-матерински это решение далось ей тяжело.
- Затем вы поступили в московскую консерваторию в класс Сергея Доренского, к которому стояла очередь из кандидатов в ученики — его класс был богат лауреатами…
- К счастью, с педагогами мне везло. В ЦМШ учился в классе у Мананы Канделаки, она, собственно, и привела меня к Сергею Леонидовичу на консультацию и стало понятно, что поступать я буду к нему. Класс Доренского всегда стоял особняком в консерватории. У него были замечательные ассистенты. Я, например, занимался с Николаем Луганским, Андреем Писаревым, Павлом Нерсесьяном. Все величины исполнительского искусства. С профессором у меня тоже сложились очень теплые отношения. Все пять лет учебы был даже старостой класса, отвечал за расписание и вел журнал. Хотя со стороны Сергей Леонидович мог казаться очень жёстким и серьезным дяденькой, в консерватории его побаивались, для нас, студентов, он был таким музыкальным добрым дедушкой.
- То есть стиль преподавания не был авторитарным?
- Абсолютно нет. Сергей Леонидович очень правильно делал. Все-таки молодого человека, когда ему от 18 до 23 лет, очень легко зажать, передавить авторитетом, заставить его играть так, как не соответствует его нутру и природным данным. Сергей Леонидович был очень пластичным, гибким и никогда не пережимал учеников. Вообще класс у нас был очень дружный и семейный. Мы постоянно собирались у него в знаменитом «композиторском доме» в Брюсовом переулке на застолья и чаепития. Он рассказывал бесчисленное количество историй про свою жизнь и выдающихся музыкантов. Помню, когда пришел к нему в первый раз, меня поразила одна вещь. В его кабинете среди огромного количества афиш и фотографий со знаменитостями, в том числе с Владимиром Путиным, висела фотография с футболистом Пеле, а внизу подпись «for my friend Sergey Dorenskiy”. Я подумал - вот это мощно! Вот это я попал!
- Все-таки, в чем секрет педагогического таланта Сергея Доренского? Как из его класса вышло столько пианистов с мировой славой?
- Я думаю, секрет в любви - к музыке, к детям, к классу. Он учил, скорее, не тому, как играть, а как жить в принципе.
- После окончания аспирантуры вы приняли решение ехать учиться в Зальцбург в университет Моцартеум. Посчитали, что российского образования не достаточно или решили делать карьеру на Западе?
- Это распространённая практика. Многие музыканты, получив образование в России, продолжают учиться в Европе или США. Зависит не от места, а скорее от профессора, которого выбираешь. С профессором Жаком Рувье, у которого я учился в Зальцбурге, мы познакомились на мастер-классах в Польше. Стало понятно, что это очень интересный музыкант и мне было бы интересно поучиться у него.
- Чем отличается подход к учебе в Зальцбурге и в России?
- Там совсем другой взгляд на исполнительское искусство, и оно в принципе отличается от русской или советской школы. Если коротко, русская фортепианная школа ориентирована на общую драматургию произведения – выстроить его комплексно. Европейская школа очень трепетно относится к микродеталям, штрихам, звучанию на небольших отрезках, больше внимания к тексту. Очень интересно потом взглянуть на произведение и с нашей, и с европейской точки зрения.
- Наиль, почему по окончании учебы в Австрии наверняка была возможность остаться работать в Европе?
- Возможности остаться были, и неплохо там все складывалось, но случилась СВО. Я не мог принять обстановку, которая складывалась в Австрии и вообще в Европе на тот момент. И в то время, когда многие мои коллеги собирали вещи, чтобы уехать из России (кто в Берлин, кто в США или куда-то там еще), я взял чемодан и вернулся в Москву. Понял, что в такие моменты лучше быть дома с семьёй и с друзьями. Ну, в конце концов, в России могилы моих родителей, все, что меня сформировало, мои школьные друзья, моя история, и образ мысли дома гораздо ближе, чем европейский. Такие моменты, как СВО, для многих людей, наверное, становятся определяющими. Стало понятно, что я человек, глубоко укорененный и привязанный к своей стране.
- Вы неоднократно бывали с концертами в Донецке. Как вы там оказались?
- Когда началась СВО мы скооперировались с инициативной группой, собрали гуманитарную помощь и повезли в Донецкую республику. Первый концерт случился в 2024 году. С моим другом музыкантом Димой Бородиным мы поехали открывать симфонический сезон в Донецкой филармонии. Дима скрипач оркестра музыка MusicAeterna Теодора Курентзиса, и мы не раз играли вместе как камерный ансамбль. Сейчас он заканчивает консерваторию по классу дирижирования. Вместе с Донецким симфоническим оркестром им. С. Прокофьева под началом Дмитрия Бородина мы исполнили симфонические Миниатюры Лядова и симфонические увертюры Чайковского. Сольно я исполнил «Рапсодию на тему Паганини» Рахманинова.
- Как вас встречала донецкая публика?
- Учитывая, что это был вообще полноформатное открытие филармонии после долгого перерыва, публика пришла в восторг, успех был нереальный. И вообще там живут очень темпераментные, теплые и открытые люди. Мы ездили туда еще раз с концертом, и снова был полный аншлаг.
- Как вы относитесь к отмене русской (российской) культуры на Западе? Стоит ли изолироваться от западной культуры в ответ?
- Посмотрите, буквально полгода назад Валерий Гергиев провел фестиваль опер Рихарда Вагнера в Большом театре. У нас играют американских, немецких, французских, польских композиторов… Никаких ограничений для гастролей зарубежных музыкантов или их участия в конкурсах, например, Конкурсе имени Чайковского, нет. Только рады их приезду. В тоже время больно наблюдать, какие ограничения накладывают на русских музыкантов. Например, на конкурсе имени Шопена в Варшаве наших пианистов, прошедших туда отбор, заставляли подписывать целый манифест с осуждением политики России. В противном случае, не допускали к дальнейшему участию. И некоторые музыканты действительно подписывали эту бумаги, рассчитывая на призрачную возможность даже не победы, а участия в турах. И ожидаемо, их скидывали с первого или второго этапов конкурса. Я считаю, что искусство не про кэнселлинг, не про отмену, а про созидание и коннект.
- За вашу карьеру вы довольно много участвовали в конкурсах? Почему пианисту это так важно?
- Я все-таки считаю, что конкурс не самоцель в жизни музыканта. Тем не менее, на определенном этапе карьеры конкурс дает возможность пианисту заявить о себе. Это может помочь в организации серии концертов в той стране, где проводился конкурс. Из внутреннего ощущения могу сказать, что конкурс на определенном этапе интересен тем, что мобилизует все твои силы, как исполнителя. Конкурсная подготовка – это нечто среднее между спортом и репетициями выступления в Большом зале Московской консерватории, что позволяет выйти на пик пианистической формы.
- Вас очень много связывает с Японией. Не так давно на престижном Международном конкурсе в Такамацу вы стали лауреатом…
- В Японии я был 20 раз. Это не только конкурсы – мастер-классы и концерты. Первый раз я поехал, когда был еще студентом. В Японии тогда проходили Дни русской культуры, и у меня было выступление с Камерным хором Московской консерватории. Именно тогда я познакомился со своей будущей женой Анной. Она дирижер-хоровик, ассистент в классе профессора Льва Конторовича в Московской консерватории. Позже, когда я поехал в Японию уже с сольными концертами, сделал Ане там предложение. Так что Япония для нашей семьи особая страна.
- Вы можете объяснить, почему японцы так любят академическую музыку и в особенности российских музыкантов?
- Японцы вообще любят музыкальное искусство в целом, они меломаны страшные. У них до сих пор в ходу не подписки в стриминговых сервисах, а магазины с дисками и винилом. Это не магазинчики в подвалах, а огромные маркеты. Они очень любят аналоговые носители. И еще почти в каждом небольшом городе, а я объездил много городов от Ниигаты до Фукусимы, есть прекрасный большой концертный зал, где стоит очень хороший инструмент. Сейчас бум на классику в Японии немного спадает и увлечение академической музыкой потихоньку переходит в Южную Корею и Китай. Там тоже очень любят русских музыкантов. Мой однокурсник Дмитрий Шишкин, например, пользуется в Восточной Азии большим успехом.
- Наиль, можете выделить или назвать какие-то черты, которые присущи только вашему исполнению? Знатоки, к примеру, на слух могут отличить исполнение Гилельса от Рихтера одного и того же произведения. Есть у вас свои фишки?
- Для каждого музыканта мечта, наверное, иметь какую-то свою фишку, чтобы это шло от натуры. Счастлив и успешен тот музыкант, кто её нашёл. О себе мне говорить сложно. Главным считаю просто не обманывать себя. Когда берусь за какое-то произведение, я его искренне люблю и вкладываюсь на полную катушку. Я человек очень въедливый и, если позволяет время, репетирую долго. А что из этого в итоге выйдет, будет оценивать зритель или слушатель.
- Скажите, музыка, которую вы сейчас слушаете и которую играете в концертах, - они часто совпадают?
- Вообще, чем старше становишься, тем меньше слушаешь пианистов. Сейчас у меня период симфонической музыки. Недавно переслушал все записи симфоний и увертюр Чайковского в исполнении Бернстайна. Это абсолютно ни на что непохоже. Вообще иметь профессиональные уши – большая проблема. Сложно получать удовольствие от музыки. Начинаешь анализировать: вот здесь сделал бы иначе, сыграл бы лучше, - мозг постоянно работает.
- Сотрудничаете ли вы регулярно с кем-то из российских дирижеров? Кого можете отметить и с кем мечтаете сыграть?
- В Красноярске посчастливилось выступать с академическим симфоническим оркестром под управлением Владимира Ланде, мы играли Концерт Грига. Это очень высокого уровня музыкальный коллектив. Большим открытием для меня стал Государственный симфонический оркестр Татарстана под управлением Александра Сладковского. Слушал оба концерта Шостаковича в исполнении этого коллектива. Это даже не столичный, - мировой уровень. Его можно поставить в один ряд с Бостонским или Кливлендским филармоническими оркестрами. Горжусь, что в Татарстане есть такой коллектив с таким маэстро. Браво! Блистательный дирижер Московского Государственного Академического Симфонического оркестра Иван Никифорчин. У меня осталось прекрасное впечатление от работы с ним. Он очень яркий, молодой, подвижный музыкант, заряженный в хорошем смысле. Недавно познакомился и выступал с художественным руководителем и дирижером Губернаторского симфонического оркестра Санкт-Петербурга Антоном Лубченко. Нравится Федор Безносиков – мой товарищ, мы с ним еще не играли, но это будет наверняка интересный опыт. Сейчас много прекрасных дирижеров.
- И в конце нашего интервью хотелось бы все же закрыть «татарский вопрос»…
- Ну вы же понимаете, что его сотнями лет пытаются закрыть и ни у кого не получается (смеётся, - прим. ред)
- Это точно! И все же, насколько вы погружены в татарскую культуру и знаете ли язык?
- На бытовом уровне татарский язык знаю. Понимаю на слух практически все, даже турецкие сериалы, которые смотрит иногда моя жена, частично мне понятны без перевода. Говорить, увы, не могу, слишком рано оторвался от языковой среды.
- А с академической татарской музыкой знакомы?
- Знаю произведения Салиха Сайдашева, и в большей степени музыкальное наследие Софии Губайдуллиной. У нее есть изумительная Чакона для фортепиано и, думаю, в будущем включить ее в свою программу.
- Если продолжить фразу: «Горжусь, что за последний год у меня получилось…»
- За последний год у меня получилось открыть для себя несколько новых регионов, в которых не был. Я этому очень рад. У меня получилось выучить несколько фортепианных концертов, которые никогда не играл. Я обрел новые знакомства, которыми дорожу и, надеюсь, это будет очень долгая история. Научился больше ценить людей вокруг. Это может быть звучит банально, но очень важно.
- Найти своих и успокоиться?
- Нет, успокоиться – это плохо. Наверное, найти своих и не успокоится… Лучше так!
Беседовала Лейсан Ситдикова