Ренат Абянов,
Ильшат Салахутдинов,
Марат Сафаров
Дорога к деревне Мордовский Каратай отходит от большого тракта, ведущего из Камского Устья в Тетюшский район то сближаясь, то отходя от берегов Волги. Проезжаем старинное многонациональное село Кирельское, и уже заметен указатель на Мордовский Каратай. Здесь определяется главный путь каратаев, их выход в большой мир, и наоборот – возвращение к своим родным улицам, домам, корням.
Впрочем, для нас каратаи открылись поначалу скорее в Кирельском. Первая встреча с подлинными знатоками истории и культуры своего народа Еленой Гимадеевой и Татьяной Лукониной, их романтичным отношением к родному краю и народу, мелодичным языком, традициями гостеприимства, кухней (где главным специалитетом стала грибная открытая ватрушка-сакяня, а потом и запеченная волжская рыба) состоялась здесь. Отсюда начинались наши экспедиционные дороги по Камско-Устьинскому, а также Тетюшскому и Лаишевскому районам Татарстана.
Но главная дорога привела к каратаям из другого ареала, из Темниковского края, запада Мордовии, востока Рязанщины, Кадома и Сасово, где мы в экспедициях впервые детально погрузились в этнокультурные контакты тюркского и финно-угорского миров, где степь смыкалась с лесом. Закономерным стало наше обращение к истории и современной жизни каратаев, как наиболее яркого, самобытного примера связей татар и мордвы, отражающего историю Поволжья еще со Средневековья. Первое путешествие в Камско-Устьинский район открыло черед еще более десяти экспедициям, познакомило со старожилами села, носителями каратайского говора. Фиксация сохранившихся элементов быта, уклада каратаев, проникновение в лексику (мишарскую, но с заметным влиянием финно-угорского субстрата), народных песен в исполнении творческого коллектива «Мордовские узоры» под руководством Ирины Окуневой приводили к убеждению, что на берегу Волги продолжилась, сохранилась, дошла до наших дней особая система татаро-мордовских связей. Эти связи сложились еще в Волжской Булгарии, но в данном случае обусловлены уже феодальными реалиями постордынской эпохи, перемещениями в рамках единого тогда пространства, западные границы которого проходили в междуречье Суры, Мокши и Цны.
Для народов Среднего Поволжья и Приуралья при всех этноконфессиональных различиях характерно элементарное знание о культуре и традициях друг друга, местами – владение языками соседей. Так, татарским языком владеют многие жители чувашских, удмуртских, марийских сел Татарстана и Башкирии. Особняком стоит феномен бесермян в Удмуртии. Известен и процесс ассимиляции местных народов в татарской среде, особенно под влиянием исламизации в конце XIX-начале XX веков. Однако случай мордвы-каратаев уникален именно полным переходом на татарский язык, ставшим им родным, при сохранении самосознания и православной веры.
В весенние дни мы впервые отправились в Мордовский Каратай, и вот - спустя ровно два года в самом центре Казани, в стенах Национального музея Татарстана представляли большой труд «Искевеле: мир мордвы-каратаев».
Дорога – как песня…она строит свою мелодию нотами деревьев и домов, косогоров и рек, проносясь мимо судеб людей, хранящих в памяти или в чертах лиц наследие прошлых поколений. Города, села, полустанки встречаются вдоль дороги, петляющей по бескрайним просторам России, всякий раз подталкивая остановиться и разузнать у жителей историю их малой Родины. Казалось бы, каждое подчас неприметное село вряд ли сможет открыть что-то новое, но история, судьба, изба, и улочка за улочкой, песня за песней выстраивают сюжеты, достойные экранизации или отдельной книги и вот уже сама история России кажется неполной без истории этого маленького, затерявшегося среди лесов и полей, села.
Дорога и песня, через года и километры, привели нас к волжским берегам, минуя Тенишево (Тенеш), Камское Устье и уводя в сторону Тетюшей, где по левую сторону дороги уютно расположилось село Мордовский Каратай, утопающее в зелени. В разное время это село именовалось по-разному: Новый Каратай, Рождественское, а в народе его называли Искевеле….
Искевеле… Это слово легло в основу названия нашей книги. Оно, как сама судьба мордвы-каратаев, рождено на перепутье двух языков, двух миров. «Иске» — по-татарски значит «старая», «веле» — на мордовских языках «деревня». Сегодня это слово забыто, его не услышишь из уст современных мордвы-каратаев. Но всего лишь сто лет назад оно звучало здесь повсюду: так люди называли свое опорное, корневое село. Оно в очередной раз свидетельствует о том, что мордва-каратаи долгое время жили на берегах Волги сразу в двух культурных потоках — финно-угорском и тюркском.
Две культуры, как текущие по соседству две реки: Волга (Идель) и Кама (Чулман) соединились, дав начало уникальной группе, в которой, как в водном зеркале, отразилась многовековая история. Песня…она тоже часть реки: долгая, глубокая, выразительная… Кто ее поет? Служилый татарин, мордовский пахарь или русский купец? А может это голос поколений - ручьи, вливающиеся в реку, ноты, соединяющиеся в песню… И потому песня — (на каратайском говоре – дьр)— и становится ключом к пониманию их мира.
Песня для мордвы-каратаев была больше, чем звук или забава. Она была дыханием, молитвой, повседневной исповедью. В песне народ говорил с землёй и небом, с предками и потомками, определял порядок сватовства, игры девиц, свадебные причитания (джэш киленне джылату), обращался к «отцу и матери бани», ходил к родникам (где проявлялся отзвук древнего мордовского культа покровительницы воды, плодородия и деторождения Ведявы), справлял поминки.
В песне скрыта история языка: когда финно-угорская речь уступила место татарской, именно песня сохранила следы старого звучания.
Один из наиболее авторитетных знатоков татарского фольклора Геннадий Макаров, побывавший в Мордовском Каратае и в соседних селах в 1977 году, вспоминает, что стоило начаться пению, как его сердце вздрогнуло от узнавания. Женщины вывели протяжный напев, и в нём вдруг раскрылось то, что не объяснишь словами: многоголосие, чистое и свободное, как река в половодье. Голоса шли рядом, иногда переплетаясь, иногда разъединяясь, но всегда составляя единую ткань. Это не было татарским пением — оно принадлежало финно-угорскому миру. Геннадий Макаров рассказал нам, что подобное многоголосие свойственно мордовским, удмуртским и марийским песням, но не тюркским традициям. В его глазах оно стало неопровержимым доказательством: перед ним стояли потомки мордвы, пусть и сменившие язык на татарский, но сохранившие сердце своего древнего мира.
Получается, песня оказалась тем рубежом, который народ не переступил. Как бы ни менялась жизнь, как бы ни преобразовывались их деревни, в пении сохранялась иная, финно-угорская душа. Искевеле — это и есть песня. Так начиналось наше путешествие. В ней мы следовали за мелодией жизни: от земли, откуда вышли предки, к реке; от дома, что стал символом причастности, к семье, сохранившей кровь и память.
Пока стоят дома и тянутся межи, народ кажется целым. Но когда исчезают слова, когда древние имена вещей растворяются в новой речи, именно песня удерживает форму памяти — как зерно, спрятанное в сухой земле до лучшей поры. У мордвы-каратаев песня стала тем самым зерном. В ней прежний мир не иссяк, а ушёл вглубь, сохранив дыхание и мерность родовой речи, даже когда повседневный язык повернул к новому руслу.
История мордвы-каратаев — это не шаг, а переход, долгая тропа. На ней язык менял одежду, но не походку. В этом — главный парадокс и главный ключ: текст может быть татарским, но музыкальная ткань остаётся мордовской. Согласно исследованиям, проведенными учеными разных лет и Институтом языка, литературы и искусства им. Г. Ибрагимова АН РТ, разговорная речь мордвы-каратаев относится к мишарскому диалекту татарского языка и одновременно (по косвенным лингво-этнографическим признакам) являет нам смешанный мокшано-эрзянский генезис группы. Так соединились «язык сегодняшнего дня» и «память основания».
Песня, таким образом, стала аллегорией языка: она показала, что глубинный строй народа живёт дольше, чем словарь. В песне важно не только что поют, но как — тот самый напев, дыхание фразы, повторы, «держание тона». Эти вещи уходят корнями в ритмику родовых закличек, причитаний, плачей и хороводных мелодий. Мордва-каратаи не просто перешли на татарский — они веками жили между: рядом с русским и татарами. В таком соседстве двуязычие — не случайность, а способ выживания и адаптации культуры. Потому естественно звучит их признание: «поём на своём языке, на котором говорим. Это, наверное, по-татарски». И при этом тут же добавляется ощущение «своего» — «каратайский язык, очень богатый, не похожий ни на татарский, ни на эрзянский или мокшанский». Это не противоречие и не противопоставление, а формула идентичности: язык контакта + манера исполнения предков = «наш голос» (безнен лаття- на наш лад).
Смена базового языка меняет словарь, но реже — интонационный код. В северо-восточных мордовских традициях устойчивы приёмы многоголосия, повторов-заклик, «кольцевание» строфы и особая «протяжность вдоха». Эти приёмы зафиксированы у смежных мордовских групп (мордва-терюхане Нижегородчины и другие группы) и в XX веке ещё были слышны в деревенском пении: русскоязычный текст, но мордовский строй, повторы и формулы. Для нас это — оптика чтения каратайского пения: даже когда текст татарский или русский, манера хранит финно-угорский стержень.
Отсюда — важный вывод книги: песня хранит не просто «слова предков», а способы слышать и говорить. Как сад удерживает сорт яблони в прививке, так и песня сберегает «сорт памяти» на новом языке. В этой прививке — сила мордвы-каратаев: вместо того, чтобы выбирать «или–или», они сохранили «и-и»: татарскую речь и мордовскую песенность.
Эта амбивалентность, жизнь на перекрёстке культур особенно проявляется при изучении уникального труда нашего предшественника – «Словаря языка каратаев», изданного в 2007 году в Казани. Его автор – уроженец Мордовского Каратая Владимир Петрович Андреев (1947-2021), проведший детство в Менситово и в Заовражном Каратае. С 1979 года, покинув родные края, Владимир Петрович уехал в Западную Сибирь, стал нефтяником, жил в городе Радужный (где возглавлял местную администрацию) и в Нижневартовске. Но связи со своим народом он никогда не терял – литературно одаренный, получивший два высших образования (в Казанском и Ставропольском университетах) В. П. Андреев много лет посвятил тщательному сбору лексики бесписьменного языка каратаев - эта подвижническая работа стала главным дело его жизни. Благодаря словарю В. П. Андреева языковой мир каратаев надежно сохранен и может изучаться исследователями в сопоставлении с другими говорами татарского языка и с определением мордовских лексем.
В дореволюционном быту каратаев песня редко существовала сама по себе — чаще она врастала в обряд: поминовение, свадьба, календарные моления. Обряд давал рамку, песня — сердцевину. В начале XX века у каратаев Тетюшского уезда (Мордовский Каратай и Менситово) общеродовые поминки и другие церковные даты сопровождались особыми текстами, трапезами-воспоминаниями, «вызовами» умерших к столу; при этом фиксировались и архаические моления о дожде, воде, доме — с хлебными и куриными жертвоприношениями и символическим обливанием. Сила песни заключалась не только в памяти и коллективном звучании. Она была связана с самим временем. Народ жил в ритме природы, и песня была его дыханием: как солнце и луна сменяли друг друга на небе, так и песни сопровождали каждый этап жизни. Эти практики — не про «этнографическую экзотику», а про механизм удержания памяти рода, цикличность года и всей жизни: названия предков, порядок родства, вещи-знаки, — всё закреплялось обрядом и песней.
Ещё одна важная грань двуязычия — различие «языка контакта» и «языка дома». В повседневном общении мордва-каратаи использовали «свой» мишарский диалект татарского, в школе и делопроизводстве — литературный татарский и русский, поэтому мордва-каратаи определяют свою речь татарской и одновременно отстаивают «каратайскость» — особую, «не похожую ни на татарский, ни на эрзянский/мокшанский».
Здесь важное значение имеет окружение – в соседних татарских селах Ишимово (тат. Ишем) и Балтачево (тат. Балтач; мордв-карат. - Балтась) население разговаривает на казанском (среднем) диалекте, и в целом в округе нет носителей мишарского диалекта. Поэтому, язык каратаев имеет определенную обособленность на фоне лексики соседних татарских сел и транслирования татарского литературного языка в официальной сфере Татарстана (республиканских радио и ТВ, печати). Своеобразным язык каратаев (говор мишарского диалекта) воспринимают и татары-соседи, и сами каратаи.
Тюркоязычность каратаев препятствовала их коммуникации с мордвой-мокшей Тетюшского района – в ходе изучения этнокультурных контактов каратаев с мокшей сел Урюм, Кильдюшево, Киртели нами было выявлено, что знания друг о друге установились скорее в новейшую эпоху, в рамках современного республиканского летнего мордовского праздника «Валда Шинясь» («Светлый день»), в котором принимает участие фольклорный коллектив из Мордовского Каратая. Архаичная манера исполнения песен каратаями не совпадала с музыкальной формой, принятой в современном исполнении мокшанских и эрзянских песен, что проявилось во время проведения в их селе в 2013 году фольклорного концерта «Шумбрат, Каратай» с участием артистов из Мордовии. На этом концерте произошел весьма любопытный этноязыковой казус – одного из участников делегации из Мордовии, по национальности татарина, каратаи приняли за своего, отмечая, что его язык совпадает с их лексикой, а с мокшей и эрзей в ходе общения каратаи контактировали исключительно по-русски.
Ареал расселения каратаев — пространство давнего сосуществования мордвы с татарскими феодальными структурами Казанского ханства; переселения и «переводы» зависимого населения объясняют ранний и плотный языковой контакт. При этом, ныне кажущийся архаичным – говор каратаев может являться наследием лексики населения Казанского ханства, ведь реконструкцию повседневной речи жителей этого государства в академической науке фактически осуществить не удалось. Гипотетически возможно предположить, что тюркоязычная речь современной мордвы-каратаев, учитывая их этноконфессиональную изолированность на протяжении многих веков, сохранила древние пласты лексики жителей постордынского пространства (при известной доле финно-угорского корневого субстрата). Здесь важным представляется для будущих исследований филологов новое изучение генезиса мишарского диалекта, исторических границ распространения его говоров.
В 1983 и в 1986 годах, известный в Мордовии фольклорист, создатель этномузыкальной группы «Торама» Владимир Ромашкин (1951-2002) осуществил экспедицию, в рамках которой записал на одноканальную магнитофонную аппаратуру старожилов села Мордовский Каратай, чьи песни легли в основу альбома «Музыкальное наследие мордвы-каратаев», вышедшего в 2012 году. Эти записи зафиксировали уникальную песенную культуру, в котором финно-угорское мировоззрение выражалось на татарском языке.
Как бы грустно это не звучало, но любая культура не существует в отрыве от событий, происходящих в стране и ХХ век наложил свой отпечаток, в корне изменив традиционный уклад мордвы-каратаев, придав забвению старые песни. Наши экспедиции зафиксировали, что песни, исполненные по историческим меркам недавно – в 1980-х годах - современниками уже почти забыты, но при этом вызывают живой интерес у местных жителей. Например, Ирина Окунева включает в репертуар фольклорного ансамбля «Мордовские узоры» отдельные песни, исполняемые во время реконструкции некоторых обрядов на сцене сельского Дома культуры. Ровно так же, как и у татар, долгое время хранивших традицию декламирования баитов (посвящений, исполняемых от имени усопшего), у мордвы-каратаев сохранялись «плачи» (дзелату), исполняемые плакальщицами, коими становились больше по призванию. Именно эта традиция ушла последней. Это неудивительно, поскольку похоронные обряды остаются наиболее живучими и скрупулёзно соблюдаемыми потомками, даже тогда, когда сами ритуальные элементы становятся уже непонятными и архаичными.
Народная песня требует особого, коллективного участия, где каждый интуитивно ощущает начало собственной партии, и этот порядок не хаотичный, он выстроен природным чутьем, пониманием национальных традиций красоты. Сложность такого исполнения заключается в том, что каждый участник по сути вживается в роль, конструирующую общую гармонию.
Песня словно эхо, в самых своих последних отголосках она отражает лишь звук. Резкое сокращение традиционного обрядового песенного искусства наметилось во второй половине ХХ века, когда на ее место стал приходить жанр городской низовой культуры, в которой отразилась новая социально-культурная реальность. В наше время самым популярным жанром у мордвы-каратаев остаются частушки (такмак), с одной стороны не нуждающиеся в обязательном многоголосье, а с другой стороны универсальные в своей основе. Следует отметить важную особенность, выявленную в наших экспедициях, а именно вовлеченность мордвы-каратаев в татароязычную современную музыкальную орбиту. Некоторые городские жители посещают концерты татарских исполнителей, а в отдельных семьях слушают по радио или в Интернете татарские песни. Примечательно, что интерес проявляет молодое поколение. Видимо, в этом проявляется привлекательность для каратаев современных форм трансляции татарского языка.
Дорога – как песня… Она звучит, если к ней прислушаться. Для нас стало честью соприкоснуться с историей мордвы-каратаев, и пусть мы не сумели разгадать все тайны, но, вероятно, мы сделали что-то более значимое, - постарались зародить новый виток интереса к этой уникальной этнографической группе, выступающей живым примером многовекового соседства и коммуникативных контактов, складывавшимися на евразийском пространстве в эпоху Средневековья.
Мы начинаем с песни, потому что именно она показывает, как память побеждает забвение формы. В песне «язык предков» не спорит с «языком соседей» — они сплетаются, и это сплетение даёт живую ткань.
А в книге мы еще говорим о земле (дир), реке (дзелга), доме (дьерт), семье (дземегет). Но всё это — грани одного целого, которое уже слышно здесь. И раз песня удержала память там, где слова менялись, — значит, у нас есть надежда понять прошлое мордвы-каратаев на их собственном голосе. И если закрыть глаза и вслушаться в вечернее пространство Мордовского Каратая (особенно летом, когда в село ветер приносит аромат пряных лугов и волжскую свежесть), можно уловить невидимую нить — далёкое эхо многоголосия. Оно идёт не от одного певца и не от одного поколения. Это хор веков, в котором каждая нота — жизнь, каждая пауза — память, каждая мелодия — продолжение рода. Народ может забыть свои древние слова, но не забудет песню, ибо песня — это его душа, его дыхание, его бессмертие. И пока она звучит, продолжается история мордвы-каратаев, а дорога жизни продолжает петлять…
Камско-Устьинский район Татарстана – Казань - Москва
Ильшат Салахутдинов,
Марат Сафаров
Дорога к деревне Мордовский Каратай отходит от большого тракта, ведущего из Камского Устья в Тетюшский район то сближаясь, то отходя от берегов Волги. Проезжаем старинное многонациональное село Кирельское, и уже заметен указатель на Мордовский Каратай. Здесь определяется главный путь каратаев, их выход в большой мир, и наоборот – возвращение к своим родным улицам, домам, корням.
Впрочем, для нас каратаи открылись поначалу скорее в Кирельском. Первая встреча с подлинными знатоками истории и культуры своего народа Еленой Гимадеевой и Татьяной Лукониной, их романтичным отношением к родному краю и народу, мелодичным языком, традициями гостеприимства, кухней (где главным специалитетом стала грибная открытая ватрушка-сакяня, а потом и запеченная волжская рыба) состоялась здесь. Отсюда начинались наши экспедиционные дороги по Камско-Устьинскому, а также Тетюшскому и Лаишевскому районам Татарстана.
Но главная дорога привела к каратаям из другого ареала, из Темниковского края, запада Мордовии, востока Рязанщины, Кадома и Сасово, где мы в экспедициях впервые детально погрузились в этнокультурные контакты тюркского и финно-угорского миров, где степь смыкалась с лесом. Закономерным стало наше обращение к истории и современной жизни каратаев, как наиболее яркого, самобытного примера связей татар и мордвы, отражающего историю Поволжья еще со Средневековья. Первое путешествие в Камско-Устьинский район открыло черед еще более десяти экспедициям, познакомило со старожилами села, носителями каратайского говора. Фиксация сохранившихся элементов быта, уклада каратаев, проникновение в лексику (мишарскую, но с заметным влиянием финно-угорского субстрата), народных песен в исполнении творческого коллектива «Мордовские узоры» под руководством Ирины Окуневой приводили к убеждению, что на берегу Волги продолжилась, сохранилась, дошла до наших дней особая система татаро-мордовских связей. Эти связи сложились еще в Волжской Булгарии, но в данном случае обусловлены уже феодальными реалиями постордынской эпохи, перемещениями в рамках единого тогда пространства, западные границы которого проходили в междуречье Суры, Мокши и Цны.
Для народов Среднего Поволжья и Приуралья при всех этноконфессиональных различиях характерно элементарное знание о культуре и традициях друг друга, местами – владение языками соседей. Так, татарским языком владеют многие жители чувашских, удмуртских, марийских сел Татарстана и Башкирии. Особняком стоит феномен бесермян в Удмуртии. Известен и процесс ассимиляции местных народов в татарской среде, особенно под влиянием исламизации в конце XIX-начале XX веков. Однако случай мордвы-каратаев уникален именно полным переходом на татарский язык, ставшим им родным, при сохранении самосознания и православной веры.
В весенние дни мы впервые отправились в Мордовский Каратай, и вот - спустя ровно два года в самом центре Казани, в стенах Национального музея Татарстана представляли большой труд «Искевеле: мир мордвы-каратаев».
Дорога – как песня…она строит свою мелодию нотами деревьев и домов, косогоров и рек, проносясь мимо судеб людей, хранящих в памяти или в чертах лиц наследие прошлых поколений. Города, села, полустанки встречаются вдоль дороги, петляющей по бескрайним просторам России, всякий раз подталкивая остановиться и разузнать у жителей историю их малой Родины. Казалось бы, каждое подчас неприметное село вряд ли сможет открыть что-то новое, но история, судьба, изба, и улочка за улочкой, песня за песней выстраивают сюжеты, достойные экранизации или отдельной книги и вот уже сама история России кажется неполной без истории этого маленького, затерявшегося среди лесов и полей, села.
Дорога и песня, через года и километры, привели нас к волжским берегам, минуя Тенишево (Тенеш), Камское Устье и уводя в сторону Тетюшей, где по левую сторону дороги уютно расположилось село Мордовский Каратай, утопающее в зелени. В разное время это село именовалось по-разному: Новый Каратай, Рождественское, а в народе его называли Искевеле….
Искевеле… Это слово легло в основу названия нашей книги. Оно, как сама судьба мордвы-каратаев, рождено на перепутье двух языков, двух миров. «Иске» — по-татарски значит «старая», «веле» — на мордовских языках «деревня». Сегодня это слово забыто, его не услышишь из уст современных мордвы-каратаев. Но всего лишь сто лет назад оно звучало здесь повсюду: так люди называли свое опорное, корневое село. Оно в очередной раз свидетельствует о том, что мордва-каратаи долгое время жили на берегах Волги сразу в двух культурных потоках — финно-угорском и тюркском.
Две культуры, как текущие по соседству две реки: Волга (Идель) и Кама (Чулман) соединились, дав начало уникальной группе, в которой, как в водном зеркале, отразилась многовековая история. Песня…она тоже часть реки: долгая, глубокая, выразительная… Кто ее поет? Служилый татарин, мордовский пахарь или русский купец? А может это голос поколений - ручьи, вливающиеся в реку, ноты, соединяющиеся в песню… И потому песня — (на каратайском говоре – дьр)— и становится ключом к пониманию их мира.
Песня для мордвы-каратаев была больше, чем звук или забава. Она была дыханием, молитвой, повседневной исповедью. В песне народ говорил с землёй и небом, с предками и потомками, определял порядок сватовства, игры девиц, свадебные причитания (джэш киленне джылату), обращался к «отцу и матери бани», ходил к родникам (где проявлялся отзвук древнего мордовского культа покровительницы воды, плодородия и деторождения Ведявы), справлял поминки.
В песне скрыта история языка: когда финно-угорская речь уступила место татарской, именно песня сохранила следы старого звучания.
Один из наиболее авторитетных знатоков татарского фольклора Геннадий Макаров, побывавший в Мордовском Каратае и в соседних селах в 1977 году, вспоминает, что стоило начаться пению, как его сердце вздрогнуло от узнавания. Женщины вывели протяжный напев, и в нём вдруг раскрылось то, что не объяснишь словами: многоголосие, чистое и свободное, как река в половодье. Голоса шли рядом, иногда переплетаясь, иногда разъединяясь, но всегда составляя единую ткань. Это не было татарским пением — оно принадлежало финно-угорскому миру. Геннадий Макаров рассказал нам, что подобное многоголосие свойственно мордовским, удмуртским и марийским песням, но не тюркским традициям. В его глазах оно стало неопровержимым доказательством: перед ним стояли потомки мордвы, пусть и сменившие язык на татарский, но сохранившие сердце своего древнего мира.
Получается, песня оказалась тем рубежом, который народ не переступил. Как бы ни менялась жизнь, как бы ни преобразовывались их деревни, в пении сохранялась иная, финно-угорская душа. Искевеле — это и есть песня. Так начиналось наше путешествие. В ней мы следовали за мелодией жизни: от земли, откуда вышли предки, к реке; от дома, что стал символом причастности, к семье, сохранившей кровь и память.
Пока стоят дома и тянутся межи, народ кажется целым. Но когда исчезают слова, когда древние имена вещей растворяются в новой речи, именно песня удерживает форму памяти — как зерно, спрятанное в сухой земле до лучшей поры. У мордвы-каратаев песня стала тем самым зерном. В ней прежний мир не иссяк, а ушёл вглубь, сохранив дыхание и мерность родовой речи, даже когда повседневный язык повернул к новому руслу.
История мордвы-каратаев — это не шаг, а переход, долгая тропа. На ней язык менял одежду, но не походку. В этом — главный парадокс и главный ключ: текст может быть татарским, но музыкальная ткань остаётся мордовской. Согласно исследованиям, проведенными учеными разных лет и Институтом языка, литературы и искусства им. Г. Ибрагимова АН РТ, разговорная речь мордвы-каратаев относится к мишарскому диалекту татарского языка и одновременно (по косвенным лингво-этнографическим признакам) являет нам смешанный мокшано-эрзянский генезис группы. Так соединились «язык сегодняшнего дня» и «память основания».
Песня, таким образом, стала аллегорией языка: она показала, что глубинный строй народа живёт дольше, чем словарь. В песне важно не только что поют, но как — тот самый напев, дыхание фразы, повторы, «держание тона». Эти вещи уходят корнями в ритмику родовых закличек, причитаний, плачей и хороводных мелодий. Мордва-каратаи не просто перешли на татарский — они веками жили между: рядом с русским и татарами. В таком соседстве двуязычие — не случайность, а способ выживания и адаптации культуры. Потому естественно звучит их признание: «поём на своём языке, на котором говорим. Это, наверное, по-татарски». И при этом тут же добавляется ощущение «своего» — «каратайский язык, очень богатый, не похожий ни на татарский, ни на эрзянский или мокшанский». Это не противоречие и не противопоставление, а формула идентичности: язык контакта + манера исполнения предков = «наш голос» (безнен лаття- на наш лад).
Смена базового языка меняет словарь, но реже — интонационный код. В северо-восточных мордовских традициях устойчивы приёмы многоголосия, повторов-заклик, «кольцевание» строфы и особая «протяжность вдоха». Эти приёмы зафиксированы у смежных мордовских групп (мордва-терюхане Нижегородчины и другие группы) и в XX веке ещё были слышны в деревенском пении: русскоязычный текст, но мордовский строй, повторы и формулы. Для нас это — оптика чтения каратайского пения: даже когда текст татарский или русский, манера хранит финно-угорский стержень.
Отсюда — важный вывод книги: песня хранит не просто «слова предков», а способы слышать и говорить. Как сад удерживает сорт яблони в прививке, так и песня сберегает «сорт памяти» на новом языке. В этой прививке — сила мордвы-каратаев: вместо того, чтобы выбирать «или–или», они сохранили «и-и»: татарскую речь и мордовскую песенность.
Эта амбивалентность, жизнь на перекрёстке культур особенно проявляется при изучении уникального труда нашего предшественника – «Словаря языка каратаев», изданного в 2007 году в Казани. Его автор – уроженец Мордовского Каратая Владимир Петрович Андреев (1947-2021), проведший детство в Менситово и в Заовражном Каратае. С 1979 года, покинув родные края, Владимир Петрович уехал в Западную Сибирь, стал нефтяником, жил в городе Радужный (где возглавлял местную администрацию) и в Нижневартовске. Но связи со своим народом он никогда не терял – литературно одаренный, получивший два высших образования (в Казанском и Ставропольском университетах) В. П. Андреев много лет посвятил тщательному сбору лексики бесписьменного языка каратаев - эта подвижническая работа стала главным дело его жизни. Благодаря словарю В. П. Андреева языковой мир каратаев надежно сохранен и может изучаться исследователями в сопоставлении с другими говорами татарского языка и с определением мордовских лексем.
В дореволюционном быту каратаев песня редко существовала сама по себе — чаще она врастала в обряд: поминовение, свадьба, календарные моления. Обряд давал рамку, песня — сердцевину. В начале XX века у каратаев Тетюшского уезда (Мордовский Каратай и Менситово) общеродовые поминки и другие церковные даты сопровождались особыми текстами, трапезами-воспоминаниями, «вызовами» умерших к столу; при этом фиксировались и архаические моления о дожде, воде, доме — с хлебными и куриными жертвоприношениями и символическим обливанием. Сила песни заключалась не только в памяти и коллективном звучании. Она была связана с самим временем. Народ жил в ритме природы, и песня была его дыханием: как солнце и луна сменяли друг друга на небе, так и песни сопровождали каждый этап жизни. Эти практики — не про «этнографическую экзотику», а про механизм удержания памяти рода, цикличность года и всей жизни: названия предков, порядок родства, вещи-знаки, — всё закреплялось обрядом и песней.
Ещё одна важная грань двуязычия — различие «языка контакта» и «языка дома». В повседневном общении мордва-каратаи использовали «свой» мишарский диалект татарского, в школе и делопроизводстве — литературный татарский и русский, поэтому мордва-каратаи определяют свою речь татарской и одновременно отстаивают «каратайскость» — особую, «не похожую ни на татарский, ни на эрзянский/мокшанский».
Здесь важное значение имеет окружение – в соседних татарских селах Ишимово (тат. Ишем) и Балтачево (тат. Балтач; мордв-карат. - Балтась) население разговаривает на казанском (среднем) диалекте, и в целом в округе нет носителей мишарского диалекта. Поэтому, язык каратаев имеет определенную обособленность на фоне лексики соседних татарских сел и транслирования татарского литературного языка в официальной сфере Татарстана (республиканских радио и ТВ, печати). Своеобразным язык каратаев (говор мишарского диалекта) воспринимают и татары-соседи, и сами каратаи.
Тюркоязычность каратаев препятствовала их коммуникации с мордвой-мокшей Тетюшского района – в ходе изучения этнокультурных контактов каратаев с мокшей сел Урюм, Кильдюшево, Киртели нами было выявлено, что знания друг о друге установились скорее в новейшую эпоху, в рамках современного республиканского летнего мордовского праздника «Валда Шинясь» («Светлый день»), в котором принимает участие фольклорный коллектив из Мордовского Каратая. Архаичная манера исполнения песен каратаями не совпадала с музыкальной формой, принятой в современном исполнении мокшанских и эрзянских песен, что проявилось во время проведения в их селе в 2013 году фольклорного концерта «Шумбрат, Каратай» с участием артистов из Мордовии. На этом концерте произошел весьма любопытный этноязыковой казус – одного из участников делегации из Мордовии, по национальности татарина, каратаи приняли за своего, отмечая, что его язык совпадает с их лексикой, а с мокшей и эрзей в ходе общения каратаи контактировали исключительно по-русски.
Ареал расселения каратаев — пространство давнего сосуществования мордвы с татарскими феодальными структурами Казанского ханства; переселения и «переводы» зависимого населения объясняют ранний и плотный языковой контакт. При этом, ныне кажущийся архаичным – говор каратаев может являться наследием лексики населения Казанского ханства, ведь реконструкцию повседневной речи жителей этого государства в академической науке фактически осуществить не удалось. Гипотетически возможно предположить, что тюркоязычная речь современной мордвы-каратаев, учитывая их этноконфессиональную изолированность на протяжении многих веков, сохранила древние пласты лексики жителей постордынского пространства (при известной доле финно-угорского корневого субстрата). Здесь важным представляется для будущих исследований филологов новое изучение генезиса мишарского диалекта, исторических границ распространения его говоров.
В 1983 и в 1986 годах, известный в Мордовии фольклорист, создатель этномузыкальной группы «Торама» Владимир Ромашкин (1951-2002) осуществил экспедицию, в рамках которой записал на одноканальную магнитофонную аппаратуру старожилов села Мордовский Каратай, чьи песни легли в основу альбома «Музыкальное наследие мордвы-каратаев», вышедшего в 2012 году. Эти записи зафиксировали уникальную песенную культуру, в котором финно-угорское мировоззрение выражалось на татарском языке.
Как бы грустно это не звучало, но любая культура не существует в отрыве от событий, происходящих в стране и ХХ век наложил свой отпечаток, в корне изменив традиционный уклад мордвы-каратаев, придав забвению старые песни. Наши экспедиции зафиксировали, что песни, исполненные по историческим меркам недавно – в 1980-х годах - современниками уже почти забыты, но при этом вызывают живой интерес у местных жителей. Например, Ирина Окунева включает в репертуар фольклорного ансамбля «Мордовские узоры» отдельные песни, исполняемые во время реконструкции некоторых обрядов на сцене сельского Дома культуры. Ровно так же, как и у татар, долгое время хранивших традицию декламирования баитов (посвящений, исполняемых от имени усопшего), у мордвы-каратаев сохранялись «плачи» (дзелату), исполняемые плакальщицами, коими становились больше по призванию. Именно эта традиция ушла последней. Это неудивительно, поскольку похоронные обряды остаются наиболее живучими и скрупулёзно соблюдаемыми потомками, даже тогда, когда сами ритуальные элементы становятся уже непонятными и архаичными.
Народная песня требует особого, коллективного участия, где каждый интуитивно ощущает начало собственной партии, и этот порядок не хаотичный, он выстроен природным чутьем, пониманием национальных традиций красоты. Сложность такого исполнения заключается в том, что каждый участник по сути вживается в роль, конструирующую общую гармонию.
Песня словно эхо, в самых своих последних отголосках она отражает лишь звук. Резкое сокращение традиционного обрядового песенного искусства наметилось во второй половине ХХ века, когда на ее место стал приходить жанр городской низовой культуры, в которой отразилась новая социально-культурная реальность. В наше время самым популярным жанром у мордвы-каратаев остаются частушки (такмак), с одной стороны не нуждающиеся в обязательном многоголосье, а с другой стороны универсальные в своей основе. Следует отметить важную особенность, выявленную в наших экспедициях, а именно вовлеченность мордвы-каратаев в татароязычную современную музыкальную орбиту. Некоторые городские жители посещают концерты татарских исполнителей, а в отдельных семьях слушают по радио или в Интернете татарские песни. Примечательно, что интерес проявляет молодое поколение. Видимо, в этом проявляется привлекательность для каратаев современных форм трансляции татарского языка.
Дорога – как песня… Она звучит, если к ней прислушаться. Для нас стало честью соприкоснуться с историей мордвы-каратаев, и пусть мы не сумели разгадать все тайны, но, вероятно, мы сделали что-то более значимое, - постарались зародить новый виток интереса к этой уникальной этнографической группе, выступающей живым примером многовекового соседства и коммуникативных контактов, складывавшимися на евразийском пространстве в эпоху Средневековья.
Мы начинаем с песни, потому что именно она показывает, как память побеждает забвение формы. В песне «язык предков» не спорит с «языком соседей» — они сплетаются, и это сплетение даёт живую ткань.
А в книге мы еще говорим о земле (дир), реке (дзелга), доме (дьерт), семье (дземегет). Но всё это — грани одного целого, которое уже слышно здесь. И раз песня удержала память там, где слова менялись, — значит, у нас есть надежда понять прошлое мордвы-каратаев на их собственном голосе. И если закрыть глаза и вслушаться в вечернее пространство Мордовского Каратая (особенно летом, когда в село ветер приносит аромат пряных лугов и волжскую свежесть), можно уловить невидимую нить — далёкое эхо многоголосия. Оно идёт не от одного певца и не от одного поколения. Это хор веков, в котором каждая нота — жизнь, каждая пауза — память, каждая мелодия — продолжение рода. Народ может забыть свои древние слова, но не забудет песню, ибо песня — это его душа, его дыхание, его бессмертие. И пока она звучит, продолжается история мордвы-каратаев, а дорога жизни продолжает петлять…
Камско-Устьинский район Татарстана – Казань - Москва