«То, что мы сегодня знаем как татарскую культуру, было сформулировано в эпоху модерна и даже чуть раньше»
Энже Дусаева — историк, кандидат культурологии. Многие знают ее как автора образовательного проекта «Мир татарской женщины», исследовательницу исторической и культурной памяти, театрального режиссера, а еще и преподавательницу итальянского языка. Сейчас Энже работает над книгой о казанской Старо-Татарской слободе, издание которой патронируют Раис Республики Татарстан Рустам Минниханов и мэр Казани Ильсур Метшин.
— Энже, как возникла идея книги о Старо-Татарской слободе?
— Пару лет назад, когда я только познакомилась с Элиной Табакчи, директором казанского муниципального бюджетного учреждения по развитию историко-культурной территории «Историческая среда», у меня возникла идея собрать в книгу коллективную память жителей Старо-Татарской слободы, зафиксировать их воспоминания и таким образом создать архив для исследователей о жизни Старо-Татарской слободы во второй половине XX века – начале XX века.
Элина Табакчи занималась продюсированием этого проекта. А сама идея книги несколько трансформировалась: теперь это книга в жанре нон-фикшн. Я пишу на русском языке, но она выйдет в переводе на татарском языке в казанском издательстве «Юлбасма». Это не совсем обычная книга, не историческая в классическом понимании — я это говорю как профессиональный историк. Она будет находиться на стыке жанров и дисциплин, продолжая мои исследования города, телесности, татарской культуры.
Своеобразие территории Старо-Татарской слободы связано с ее уникальным хронотопом, определяемый исламом и исламской культурой. Особую атмосферу и течение времени там можно заметить и сегодня, хотя различия постепенно нивелируются под влиянием советского времени и глобализации, унификации. Однако даже при этом телесное переживание города именно в этой части — другое, о чем я пишу в книге. Книга рассчитана на взрослого читателя.
— Старо-Татарская слобода связана еще и с именем татарского поэта Габдуллы Тукая. Я читала, что вы занимались репрезентацией его образа в культурной памяти.
— В 2011–2012 годах я проводила исследование в Болонском университете — писала о репрезентации образа Франциска Ассизского в культурной памяти итальянцев XIX — начала XXI века. Вернувшись в Казанский университет, предложила нескольким студентам посмотреть, работает ли этот метод на другом материале. Для анализа я предложила Мартина Лютера, Жанну д’Арк, Габдуллу Тукая. Так что Тукай был не единственным.
И в Италии, и в России мы видим сходные культурные механизмы. Это связано с тем, что Россия встроена в европейский контекст репрезентации с практикой юбилеев, создания пантеонов героев. «Отцы нации» (реже матери) стали появляться в XIX веке или чуть раньше, когда, собственно, и стали появляться нации как проект, а язык и литература становятся фундаментом.
Тукай как Пушкин, Данте, Гете «создает» язык и литературу для целого народа. Здесь можно увидеть много аналогий, разница в масштабе: Франциск Ассизский становится патроном Италии в 1928 году и универсальным символом, а Тукай работает локально и на тюркский мир.
Нарратив о Тукае выстраивается по агиографическому канону: ранняя утрата матери, болезнь и ранняя смерть. В итоге рисуется почти образ мученика. Мне так же, как и с Франциском, было интересно, каким образом Тукай вписывается в школьную программу; как памятники маркируют пространство (особенно показателен конструкт «Тукай — второй Пушкин» с памятниками по разные стороны Татарского театра оперы и балета в Казани).
И Франциск, и Тукай в живом историческом опыте были гораздо более перформативными, трикстерскими фигурами. Франциск, раздевающийся на площади Ассизи, создающий вертеп в Греччо. И Тукай, которого современники вспоминают как сложного, неканонического персонажа. Этот разрыв между живым человеком и официальной репрезентацией мне особенно интересен.
— Кто был первой героиней в вашем авторском проекте «Мир татарской женщины»?
— Говорить о первой героине невозможно, потому что наш проект начался с экскурсии в Казани. Мы взяли классический маршрут по Старо-Татарской слободе и рассказали о татарской культуре и территории через женские имена. Назову имена моих коллег и единомышленниц, которые со мной создавали этот проект: Дина Хабибуллина, Наиля Мамбетова, Лейсан Дусаева, Гузелия Гиматдинова…
Старт нашей экскурсии был у театра Камала, поэтому первой героиней стала Сахибджамал Гиззатуллина-Волжская. Вторая наша героиня — Магруй Музаффария, женщина-поэтесса, мугаллима, педагог, женщина-трикстер, которая использует феминитивы в татарском языке — галим/галимә, шагыйр/шагыйрә. Это звучит естественно, без уничижительного оттенка, который в русском часто добавляет суффикс «-ка».
На экскурсии мы говорим и о Биби-Зюгре Азимовой, женщине-мещанке, владелице доходного дома (сегодня на его месте располагается отель Tatar Inn). Наиля Мамбетова нашла в архивах документы о ней, и мы решили непременно включить рассказ о Биби-Зюгре, поскольку он демонстрирует, что женщина – мещанка, не богатого происхождения, была грамотной и субъектом правовых отношений уже в середине XIX века. Согласитесь, и сегодня далеко не каждая женщина найдет в себе силы и желание регистрировать земельные участки, заниматься строительством и запускать доходный дом.
Важно уточнить, что академическая традиция исследовать татарских женщин уже существовала, поэтому на своих экскурсиях мы популяризируем не только героинь, но и тех, кто их изучал — Тамину Биктимирову, Лилию Габдрафикову.
— Кто ваша любимая на данный момент личность в проекте «Мир татарской женщины»?
— Не могу назвать любимую личность, но могу — самый любимый проект о женщинах, это проект «Тавышбикэ/Голос женщины», который мы запустили с Гузелией Гиматдиновой. Мы рассказываем о современных татарках, которые сегодня меняют культурный ландшафт Казани, Республики Татарстан, России. Это Нафиса Мингазова, Илюса Хузина, Альбина Шагимуратова, Тамина Биктимирова, Фаузия Байрамова, Диляра Байчурина, Фарида Забирова, Ильсияр Тухватуллина, Ирада Аюпова, Гузель Хасанова, Йолдыз Миннуллина, Милэуша Гафурова… Мне важно говорить о живых, мне хочется, чтобы мы знали живых.
— Можно ли говорить сегодня о «новой татарской культуре»? И если да, то в чем она проявляется?
— Я понимаю, почему мы используем термин «новая», но это прогрессистская парадигма. Мне ближе понимание культуры как континуитета, процесса. Все уже было сказано однажды, я бы говорила о новых форматах трансляции культуры.
То, что мы сегодня знаем как татарскую культуру, было сформулировано в эпоху модерна и даже чуть раньше в XIX веке, в джадидидской интерпретации. Архив и его создание — это всегда идеологический выбор, поэтому то, что казалось неважным, отжившим, устаревшим для джадидистов, не сохранилось. Об этом много говорит исследователь татарских рукописей Альфрид Бустанов. Поэтому наша современная татарская культура — этот синтез джадидистской и советской интерпретаций.
Назову лишь новые языки говорения о татарском — медиафестиваль «Нур» как продолжение СКБ «Прометей» и творческой лаборатории Булата Галеева, и фестиваль городской татарской культуры «Печән базары», который за несколько лет сформировал рынок татарского дизайна. Есть много интересных музыкальных проектов — креативный лейбл Yummy music, дизайнерские бюро Lusi, Burobanu, список можно продолжать.
Культура живет, пока есть интерес и ищутся разные языки для разговора о ценностях. К счастью, у нас есть и то, и другое. Из последних интересных театральных проектов о татарской культуре, не связанных с государственными театрами, я бы назвала спектакль «Табу» в Особняке Демидова и сайт-специфик проект «Каюм Насыри: мехом наружу».
— Насколько татарский язык остается сегодня ключевым маркером культурной принадлежности, как вы считаете?
— Язык — важный маркер, но не единственный. Когда мы учим язык, мы учим культуру, ментальность, телесные реакции. Можно отождествлять и ощущать принадлежность к культуре и народу, не зная языка, к сожалению, это актуальный вопрос не только для татар.
Когда я преподаю взрослым итальянский язык, я, безусловно, рассказываю о культуре и истории Италии, и вижу, как в таком случае моим ученикам легче усваивать грамматические нормы и словарь. Вопрос в другом: овладев другим языком, будем ли мы ощущать принадлежность к этой культуре? Вряд ли, хотя, безусловно, грамматика, логика интонации дают довольно много для «погружения».
Я считаю, что язык важен для татарина, как и для других народов, поскольку дает другое телесное переживание наследия своих предков, позволяет ощутить эмоции, ментальность. Но в условиях глобализации часть языков становятся менее употребительными по сравнению с предшествующими периодами, исчезает потребность в их использовании.
Сегодня язык — ключевой, но не определяющий фактор. И вызов состоит в том, чтобы не через обязательство показать его ценность. Любой второй, третий язык людьми воспринимается как дополнительная нагрузка, но когда мы будем понимать, в чем есть ресурс знать родной язык, ситуация будет меняться. Это вопрос совместных усилий государства и частных инициатив. Культурных институций и самих людей, которые однажды могут сознательно выбрать звучать на языке своих предков.
— Есть ли идеи, которые вам хотелось бы в ближайшее время реализовать как режиссеру?
— И да, и нет. Почти все мои режиссерские проекты вырастали из исследований; для меня театр, перформанс, перформативные практики — это прежде всего особый язык, на котором можно рассказывать об исследовании.
Я думаю о спектакле как о продолжении исследовательского процесса. Он сам становится частью исследования, потому что каждый показ — это новое поле интерпретаций. Как постструктуралист, я исхожу из того, что произведение всегда открыто: смыслы, которые закладываю я, драматург, композитор, перформеры, вступают в диалог со смыслами, которые привносит каждый зритель.
В проектах, с которыми я работаю, город никогда не является декорацией — он действует как полноценный персонаж. Мой спектакль — это всегда со-настройка с местом, с пространством, с телами актеров и зрителей, с внешним и внутренним фокусом внимания. Это практика совместного присутствия и проживания пространства. Единственным исключением в этом смысле был проект в Казанском Кремле. Он был создан по приглашению директора Кремля и не опирался на предварительное академическое исследование. Там именно мое тело буквально выбирало маршруты, точки, траектории, и уже затем на это накладывались смыслы. Но даже там телесный опыт был первичен.
Сейчас мне интересно наблюдать, каким будет следующий шаг театрального языка — возможно, он снова вырастет из исследования, а возможно, из предложенной институцией локации, где я буду работать от пространства к смыслу.
Есть одна большая мечта, о которой я пока не говорю — чувствую, что телесно еще не готова реализовывать ее в масштабе города. Но у меня есть и очень конкретное желание: поставить сайт-специфик перформанс в Ассизи. Я много лет исследовала фигуру Святого Франциска Ассизского, и раньше думала, что результаты этого исследования могут существовать только в академическом формате. Но после проекта «Каюм Насыйри мехом наружу», где научное исследование Дины Хабибуллиной было переведено на язык сайт-специфик спектакля, мне захотелось сделать нечто подобное в Ассизи — вернуть исследование в пространство, где оно родилось, и дать ему форму телесного, пространственного опыта. В этом смысле театр для меня — это не жанр, а метод познания через пространство и тело.
— Ваши «места силы» — в Татарстане и в мире?
— Я частенько думаю о понятии «место силы» и ловлю себя на том, что для меня это, прежде всего, то место, где находятся мои близкие. Для меня это было важно, когда я жила в Москве, в Болонье, Риме, Флоренции. География менялась, города были прекрасны, но ощущение силы всегда совпадало с присутствием родных и близких людей.
Второе важное замечание — это природа, практически в любом ее проявлении, но особенно — вода. Мне очень близка практика forest bathing, «лесных ванн»: для меня это ритуал, способ восстановления, форма повседневной экологии себя. Любой природный ландшафт — лес, вода, воздух — работает как перезагрузка.
Я живу рядом с парками и скверами, и когда мне нужна быстрая перезагрузка, я ухожу в парк Победы, к небольшому озеру, стараюсь уйти подальше от благоустроенных дорожек — в более «дикую» зону. Есть у нас в семье и свое место — «наша маленькая Нарния»: в двадцати–тридцати минутах езды от дома — лес и Волга. И вот этот выход к Волге, простор, высокий берег — это совершенно особое телесное переживание.
Я жила в городах с реками — в Москве, во Флоренции, в Риме, — но Волга, даже при том, что в Казани она не всегда визуально присутствует, — это другое измерение. Простор Камского Устья, Кызыл байрак, Балымеры — это пространства, где ощущается масштаб и вневременье.
Есть и городские места силы, связанные с детством: перекресток улиц Декабристов и Восстания, улицы Королева и Гагарина, дорога к парку Урицкого. Это пространства, где время как будто остановилось, и где хочется, чтобы что-то оставалось неизменным. В этой устойчивости тоже есть ощущение опоры.
А если говорить о мире, то, безусловно, я назову Ассизи, там особая тишина и другая плотность присутствия.
— Татарская женщина сегодня — какая она?
— Я не могу говорить за всех, иначе поступлю как настоящий культуролог с широкими ни к чему не обязывающими культурологическими обобщениями. Я хочу намеренно уйти от стереотипов и не воспроизводить готовые образы. Поэтому скажу, что для меня как для татарской женщины важно и ценно — моя семья и дом, это мои опоры.
Мне кажется, во мне присутствует то, что я бы назвала латентным исламом, особой нормой телесности. Это передается через бабушек, мам, повседневные жесты, ритмы, запреты и разрешения. Я гибрид — женщина в восточном теле, но воспитанная в западной и советской парадигме, норме и мне самой еще предстоит это исследовать.
Я люблю чай почти в любых проявлениях. Для меня это экзистенциальная практика, портал, через который я себя всегда обнаруживаю ДОМА. Помню, как научила пить чай итальянцев (на минуточку: они его пьют только во время болезни) и академиков в ИВИ РАН (пока я там работала, все пили татарский чай с душицей, который я заваривала в чайнике). Такие маленькие повседневные ритуалы неожиданно оказываются маркерами культуры.
Татарская женщина для меня — это про образование, слово, книжность. Я сама получила хорошее образование и хочу, чтобы моя дочь тоже росла, осознавая ценность знания. В татарской культуре всегда была сильна эта связка: домашний уют, ремесло, повседневная работа — и при этом высокая книжная культура, просвещение, педагогика.
И, конечно, мода, украшательство, нарядность. Я люблю наряжаться и меня вдохновляет мысль о том, что городские татарки XIX — начала XX века тоже были модницами. Конечно, хочется в этом смысле продолжать следовать традиции, даже создавать ее как некий тренд. Я иронично отношусь с конструктам и сама же люблю их создавать, тем более, что знание истории всегда предоставляет богатый материал.
В итоге для меня татарская женщина сегодня — это женщина, которая сохраняет свою силу, самость, уникальность, при этом вписываясь в окружающий контекст. Это определенная устойчивость, умение быть собой в меняющемся мире, не теряя глубины и корней. Мне кажется, это качество очень характерно и для татарской культуры в целом.
Айя Султанова.